Чапаев и ничего, або Бульбосепаратизм

Автор: | 18.09.2018 10:04

— Нехорошее говорят про тебя в штабе, Василь Иваныч — сказал Фурманов, затягиваясь самокруткой и поднося шведскую спичку Чапаеву.

— Когда про меня в штабах хорошее говорили? — гоготнул Чапай. — Кто я у них такой только не был, в тех штабах! И еврогей, и троцкист-сионист, и биатлонист, и фашист пархатый, и даже этот… как его… Петька! Кто там мертвых коней ебет?

— Некрозоофил! — услужливо подсказал ординарец.

— Во! Точно! Одна дамочка даже застрелилась в голом виде, в шапке с кролячими ушами, и записку оставила. Мол, чтобы хоть после смерти испытать. Мне энти штабные не указ. Я в день столько книжек про нас с тобой подписываю, Фурманыч, сколько в штабах кляуз не напишут.

— А если…

— А если Колчак попрет? Где твои штабные будут? Опять в Лондоне? А Чапай вытаскивай? Да куда они денутся без Чапая.

— Тут все серьезней, — сухо ответил Фурманов. — Биатлонисты, фашисты, дамочки лошадиные всякие — это все не проблема. Коммунизм предусматривает разностороннее развитие личности. Но говорят что ты бульбосепаратист, Василь Иваныч. И уже представитель из чека на Урал прибыл по этому вопросу.

— Это что за тварь такая? — удивился Чапай. — Бульбо-кто?

— Белоросский националист. Говорят что ты наши войска картошкой на карте отмечаешь. «Вот это мы, вот это они»… Смекаешь? Картошка — это бульба, бульба — это белорусы, белорусы — это сепаратизм. Почему именно картошкой, Василь Иваныч? Международное положение такое, что эта картошка тебе может боком выйти.

— А ну тихо! — сказал Чапай и заплевал самокрутку. — Думать буду!

Чапай думал. Солнце пошло за горизонт, окрасив Бугульминские ебеня в нежный розовый цвет, прикрывая атмосферным явлением дела рук человеческих.

— Ну что, Василь Иваныч? Будешь отвечать?

Петька с шорохом потянул катану из ножен.

— Ебальник завали, комса. — прошипел Петька. — Чапай думает! Тихо себя веди. А кто здесь будет отвечать за базар, так старший решит, уяснил?

— Уяснил, — ответил Фурманов. Петька пользовался репутацией отморозка и садиста. Ссориться с ним не хотелось.

— Идем в хату, — Чапай открыл глаза, решительно хлопнул себя по галифе и поднялся со ступеньки крыльца. — Чего на дворе рядить? Заодоно и бульбу твою посмотрим.

***
На карте вместо катошек стояли ананасы.

— Э-э-э… А картофан где? — ошеломленно спросил Фурманов.

— Слопали. Теперь ананасом пользуемся. Он слащавый, под самогон не так хорошо идет, как картопелька, поэтому дольше хранится. Фломастером его расписываем, штобы ясно было — где Колчак, где мы. Но, бывает, и Колчаком закусываем.

— Так это африканский национализм!

Чапай, Петька, и вылезшая из подпола с подолом кокосов и патронов Анка переглянулись и захохотали во весь голос. Смеялись долго, сочно и с топотом. Потом понемного утихли, пытаясь отдышаться.

— Долбоеб ты, Фурманов, — сказал Чапай, вытирая слезы. — Хоть и академиев кончал. В МГУ, небось, учился? Ну оно и видно. Ананас — это американское растение.Эндемик. Еще произрастает в Восточной Азии. Африканский национализм Анка только что на чердак потащила.

— Значит американско-азиатский национализм!

— Анка! — гаркнул Чапай. — А ну-тко, тащи на стол шо есть.

Анка и Петька шустро поменяли ананасы на продолговатые коробочки.

— Смартфон! — оповестил Чапай. — Корейский национализм!

— Сало! — ну, тут понятно чей национализм.

— Наше ставь! — с надрывом сказал Фурманов.

— Матрешки! — японский национализм.

— Самовары!- монгольский национализм.

— Балалайки! — тюркский национализм… Это я еще до американского национализма не добрался! Потому что уйдешь в лаптях.

— Водку давай! — прохрипел Фурманов, разрывая ворот гимнастерки. — Нашу родимую русскую водочку ставь на стол!

Чапай обернулся к Анке, стоящей у стены с веб-камерой.

— Ты сняла вот это, последнее? Как комиссар требует у комдива ему водки на стол поставить?

— Я вообще стрим веду, Чапай. Ебануться, двадцать пять тысяч человек за две минуты. В подкасте вообще бешенство будет. Лайки летят так, шо картинки не видно.

Чапай улыбнулся, пошевелил усами и вернулся к бледному Фурманову.

— Алкоголь придумали арабы, а название водке дали поляки.

— Менделеев…

— Менделеев вообще еврей. Это понимает любой, кто слышал имя Мендель. Это штож, я теперь буду древне-арабо-польский сионист? Ты психиатров не боишься, комиссар?

— Шахматы на карту поставь, — жалобно сказал Фурманов. — Лошадь там, королеву, туру. Таль, Бортвинник, вот все это наше…

— Еще и древнеиндийский сионист, — отрезал Чапай. — И не надо анкиными кружевными трусиками сопли вытирать. Это итальянский национализм, и очень дорогой, кстати.

— Хоть что-то есть наше, чтобы на карту поставить? — почти беззвучно спросил Фурманов. — Вместо картошки? Чапай, ну подумай. Ты же думать любишь! Ты же что-то придумаешь! Что-то родное, исконное, русское и коммунистическое…

В избе сгустилась тьма. Чапай положил руку на маузер, Петька прошипел клинком, а Анка опустила камеру, и чем-то металлическим лязгнула в левой руке.

— А вот срать на свою карту я не буду, — твердо ответил Чапай.

Раздел: Без рубрики

Чапаев и ничего, або Бульбосепаратизм: 2 комментария

Добавить комментарий